вторник, 5 декабря 2017 г.

- Р. Желязны - Фрагменты, от которых только отблеск - эссе о писательских привычках

Небольшое эссе Роджера Желязны о писательских привычках и приемах. Является частью составленного им сборника рассказов "Вариант Единорога", но почему-то исключено из всех русскоязычных изданий.

ФРАГМЕНТЫ, ОТ КОТОРЫХ ТОЛЬКО ОТБЛЕСК: ТРИ РЕФЛЕКСА



Жак Барзен [1] сказал однажды, что идеальный писатель даже свой смертный приговор перепишет по ходу чтения, если тот плохо написан. Хотя я и не имел подобного удовольствия, думаю, это может быть правдой, потому что писать на приемлемом уровне постепенно становится рефлексом, любой текст оценивается критично и вызывает нервный тик, если написан плохо. Но кроме этой есть и другие, не такие рефлекторные, но все же существенные и ценные привычки, на которые приходится полагаться.
Так или иначе, со временем каждый писатель приобретает ряд ментальных привычек, советующих нам, когда следует описать персонажа и в какой степени, насколько описание физических черт оправдано или терпимо в данный момент рассказа, когда следует отбросить сюжетные подсказки, когда начать новый параграф, в каком случае простое предложение предпочтительнее более сложного, и так далее. Это «рефлексы переписывания смертного приговора». У меня есть несколько других, может быть, нестандартных, так что я подумал выставить их на всеобщее обозрение. Вдруг они окажутся именно тем, что вы искали. Кто знает?
    В «Празднике, который всегда с тобой» Хемингуэй пишет: «Это был очень незамысловатый рассказ «Не в сезон», и я опустил настоящий конец, заключавшийся в том, что старик повесился. Я опустил его, согласно своей новой теории: можно опускать что угодно при условии, если ты знаешь, что опускаешь, – тогда это лишь укрепляет сюжет и читатель чувствует, что за написанным есть что-то, еще не раскрытое». 
Я долго размышлял над этим наблюдением – оно затронуло определенные струны моих собственных переживаний и практики письма. Эти слова меня не сразу убедили, но я все же решил, что их стоит хорошенько обдумать. Такой подход наводил на мысли о множестве эффектов, некоторые из которых я пытался добиться собственными методами.
Прежде всего, любое наше повествование является упражнением в искусстве исключения, не в меньшей степени, чем в искусстве добавления деталей. Обычно, наши «рефлексы переписывания смертного приговора» помогают нам в этом, так что мы не задумываемся о тонкостях декораций - случайные мысли, незаметные лица и несущественные нюансы внешности мы оставляем за кадром. Когда-то давно я понял ценность случайных описаний. Мне кажется, они усиливают историю в целом. Стоит лишь дописать несколько предложений – и проходной персонаж обретает бытие за пределами своей роли в массовке. Я помню, как проделал это в «Острове Мёртвых» с госслужащим Бриггсом. Полагаю, именно к этому ведет Хемингуэй: к необходимости добавления деталей, важных самих по себе, но несущественных для истории целиком. Такой прием противоположен привычке опускать существенных подробностей в надежде, что они будут понятны даже без всякого упоминания. Но я думаю, что оба метода ведут к одному и тому же: они заставляют читателя чувствовать, что за написанным есть что-то, еще не раскрытое. Принцип Хэмингуэя работает на расширение каждой части повествования и помогает доказать читателю что за действиями кроется более широкая реальность. Этот прием вызывает моментальное, может быть, даже подсознательное чувство, что за написанным кроется нечто большее.
Затем мы должны поблагодарить Фрейда за введение в современный роман понятия о детской травме как о ключе к действиям взрослых персонажей. Я против возведения этого понятия в принцип, но мне нравятся технически несущественные флешбеки. Мне нравятся они, потому что я прочел слишком много книг, где главные герои будто бы возникали на первой странице, сходу готовые броситься с любой конфликт. В общем, я не люблю персонажей без прошлого. Поэтому я довольно рано решил, что в тех случаях, когда более сложные приемы не требуются, быстрое, короткое воспоминание или даже отсылка к какому-то эпизоду из пришлого протагониста могут легко исправить ситуацию. В «Этом бессмертном» Конрад объясняет опоздание на прием участием в вечеринке по случаю семилетия дочери своего друга. Это не имеет никакого отношения к сюжету и больше не упоминается. Я просто хотел показать, что у него остались друзья в городе и он готов прийти на день рождения их ребенка. Три птицы одним предложением.
Естественно я не разделяю мнение тех, кто считает, что все детали рассказа должны продвигать действие. Чем короче рассказ, тем чаще я уступаю в этом вопросе по чисто практическим соображениям, связанным с экономией пространства более короткими фразами. Но если передо мной простор романа, новеллы или повести, я использую этот прием чтобы усилить образ персонажа и намекнуть, что за пределами рассказа кроется более широкий мир.
И наконец, есть одно небольшое упражнение, которое я выполняю при написании длинных произведений. Я не знаю, поможет ли оно вам, не знаю даже, действительно ли оно помогает мне – то есть, были бы мои книги другими, если бы я этого не делал. Тем не менее, это упражнение больше остальных походит на оригинальное изречение Хемингуэя, и именно поэтому я был так заинтригован, когда впервые на него наткнулся. Кое-что я все-таки опускаю, другими словами, есть нечто, чего я не включаю в рассказ.
Когда я пишу что-то длинное, я всегда сочиняю (чаще всего на бумаге, иногда просто в уме) сцену или сцены с участием моего главного героя (и, возможно, других важных персонажей), не имеющие никакого отношения к основному сюжету. Просто нечто, что случилось с ним/с нею когда-то давным-давно. Я воспринимаю эту сцену как реальный опыт, часть жизни персонажа, иногда даже упоминаю о ней в рассказе. Но никогда не включаю целиком. Я считаю, что персонаж должен быть шире своих нынешних обстоятельств, должен определяться для меня с точки зрения более полной картины своей жизни чем та, которую видит читатель.
Как поступит Сандау уйдя из дома, я понял благодаря его прошлому.
Именно поэтому я предлагаю использовать второстепенных персонажей для расширения границ рассказа, вставляя ссылки на их род занятий или не касающиеся сюжета проблемы. Этим вы выигрываете вдвойне – добавляете образам правдоподобности и раскрываете их как полноценных личностей. Я думаю, что даже короткая отсылка к его/ее прошлому и лишняя строка биографии усиливает персонажа. И я верю, что хорошо продуманный, но не описанный инцидент из прошлого протагониста поможет вам разобраться с его настоящим. Все эти упражнения служат для того, что «заставить читателя почувствовать, что за написанным есть что-то, еще не раскрытое». Жизнь полна того, что мы чувствуем, но не понимаем, и присутствие таких деталей в рассказе делает его похожим на реальный жизненный опыт.
Я назвал эти упражнения рефлексами потому что выполняю их, даже не задумываясь. На самом деле, сейчас я задумался над ними впервые за много лет. И, хотя они и не похожи на рефлексы, заставляющие нас переписывать смертные приговоры, я действительно верю, что эти приемы вдохновляют жизнь в повествование.

Роджер Желязны
1978 год


Ссылка на оригинал: http://zelazny-ru.livejournal.com/16385.html



[1] Жак Барзен – американский историк культуры, публицист и профессор Колумбийского университета. Итоговый труд: «От упадка до рассвета: 500 лет культурной истории Запада»

суббота, 13 мая 2017 г.

- предисловие переводчика -

РОДЖЕР Д. ЖЕЛЯЗНЫ
ДЖ. Р.Р. МАРТИН

1987 2015

- предисловие переводчика -

Год, прошедший с предыдущего 13 мая, запомнится (ли?) поклонникам творчества Р. Желязны новостью о намерении Р. Киркмана экранизировать «Хроники Амбера» [1]. Трудно сказать наверняка, было ли это очередной перепродажей прав, случилась ли задержка из-за поиска сценариста или продюсера, или влияние на так и (в очередной раз) не состоявшуюся экранизацию оказали какие-либо другие факторы. Особенно бросается в глаза, что в большинстве анонсов «Хроники Амбера» представляли широкой публике как сагу, вдохновившую Дж. Мартина на создание «Игры престолов».
…Но можем ли мы утверждать это наверняка, если сам Мартин, выступая от имени семьи Роджера 14 июня 1995 года, называет своим любимым произведением «Князя Света»? Какие на самом деле складывались отношения между двумя писателями и что мы можем сказать о взаимном влиянии?

23 апреля 2015 года, фиксируя 20 годовщину смерти писателя, Дж. Мартин сделал следующую запись в своем блоге: «Двадцать лет – это долгий срок, но Роджера и его работы до сих пор помнят. В связи с приближением этой мрачной годовщины мы подумали, что настало время поделится некоторыми нашими воспоминаниями об этом удивительном человеке и его невероятных работах. Было бы неправильно, если бы это произошло 14 мая; мы хотим праздновать его жизнь и работы, а не сметь. Поэтому мы выбрали 31 мая» [2]. Мероприятии состоялось в одном из кинотеатров Санта-Фе в формате просмотра сохранившихся фотографий, чтения его работ и слушания аудиокниг, прочитанных самим Роджером. Также была прочитана написанная практически перед самой смертью музыкальная комедия о Смерти и его крестнике. 
  

На этот раз вашему вниманию представлены два текста: «Эскиз их отца» – предисловие Желязны к сборнику рассказов Мартина и эссе «Князь Света» - слова Мартина о Роджере Желязны.


- Р. Желязны - "Эскиз их отца" -

Предисловие к сборнику рассказов Дж. Р.Р. Мартина "Портреты его детей"

Джордж Р. Р. Мартин и я знаем друг друга десятки лет. Мы познакомились на конференции в Университете Индианы, ведя секцию научной фантастики. Уже тогда я заметил его четкое видение процесса повествования и то, как тщательно он анализирует и рецензирует все, что попадает к нему в руки. Там же я увидел его отзывчивость и готовность помогать новичкам. Именно он решил организовать дополнительную, неформальную вечернюю сессию, чтобы отвлечься от урочного формата и обсудить все интересующие аудиторию вопросы. Он действительно беспокоился о тех людях, он хотел вооружить их всем, чем мог, всем, что может пригодиться им на большой арене профессионального писательства. Мне понравилось это в нем, а поскольку мне и раньше нравились его работы, к концу той недели в привлекательном университетском корпусе я был полон добрых чувств к Джорджу. Тогда же я решил наблюдать за его карьерой.
В течении той недели я узнал про его шахматные достижения – и в самой игре, и на турнирах (он довольно опытный игрок), про его академическое образование в области журналистики и про то, что значат эти две буквы «Р». Позже до меня дошли слухи, что он устроился преподавателем журналистики в Айову. (Туда он переехал из Чикаго имея несколько степеней Северо-Западного Университета, а сам он родом из Нью-Джерси). В то время я еще не знал про его интерес к сплавлению по Миссисипи. Теперь об этом может узнать каждый, прочитав замечательные «Грёзы Февра». Однако, тогда я никак не ожидал появления яркого и мощного романа «Шум Армагеддона». Это заставляет меня предполагать, что в общении друг с другом у писателей-фантастов постепенно вырабатывается иммунитет к экстраполяции [1].
Я пропущу многочисленные встречи на конференциях и писательских вечерах, и сразу перейду к более позднему периоду, когда Джордж бросил преподавание ради писательства, ушел с ветреных равнин Айовы и стал моим соседом здесь, в опоясанной горами крепости Санта-Фе, Нью-Мексико. Я уже когда-то рассказывал историю о том, как он, шутя, предложил мне написать рассказ (который я, шутки ради, решил написать), а позже этот рассказ стал «Вариантом Единорога» - одной из самых известных моих работ. Мы много раз обедали вместе, он устраивал хорошие вечеринки (что никогда не удавалось мне). Пусть этот текст будем моим благодарственным письмом за множество прекрасных моментов (даже за тот раз, когда я включил пожарную тревогу в его доме, выйдя в коридор раскурить трубку). 
С тех пор я знаю его как замечательного редактора, способного скоординировать работу над сложным романом-мозаикой «Дикие карты». Позже я осознал, что такая работа под силу только шахматному мастеру. В том, как он адаптировал мой рассказ «Последний защитник Камелота» под эпизод «Сумеречной зоны» я заметил его чуткость к чужим работам. Он не только написал сценарий лучше, чем это сделал бы я, но и звонил мне каждый раз, когда было необходимо внести изменения в сюжет (на сцене не было лошадей, а снимать скачки на улице ночью – слишком хлопотно), сообщал о проблемах (не так просто было найти хорошую броню, Стоунхендж не удалось построить за день, а идея Полных Рыцарей нагнала депрессию на людей, ответственных за спецэффекты), о ходе съемок (почему трость Ланселота превратилась в шарф) и эксцессах (каскадеру отрезали нос во время съёмок сражения). Я с трепетом выслушивал о всех проблемах, с которыми ему пришлось столкнуться чтобы сохранить целостность моей истории, и я благодарен ему за старание сохранить дорогие мне сюжетные линии даже после шести переписываний. Я был совершенно доволен результатом, когда съемки наконец сдвинулись с места и фильм засиял.   
Сейчас я держу перед собой только что дочитанный сборник. Я рад, что он настолько хорош (хотя не думаю, то Джордж способен написать действительно никудышную историю), и вижу, что здесь собраны рассказы со всей его карьеры, в том числе «Одинокие песни Ларена Дорра». Существует всего несколько чужих работ, которые я хотел бы видеть своими, и этот рассказ – одна из них. Прочтя весь сборник, я был впечатлен его разнообразием. Есть множество писателей, умеющих хорошо рассказывать какую-то одну историю или описывать один определенный тип персонажа, но никогда не выходящих за эти рамки. Джордж совсем не такой. Его темы и персонажи разнообразны и постепенно становятся все изощреннее и сложнее. Расти и развиваться – вот основной жизненный принцип для любого творца. В рассказе «Мистфаль приходит утром» чувствуется определенная ностальгия, «Стеклянный цветок», «Портреты его детей» и «Одинокие песни Ларена Дорра» чрезвычайно трогательны, «Второй род одиночества» и «Под осадой» – безумны и жестоки, есть и юмористические: «Последний супербоул» [2] и «Пора закрываться». Кроме этого здесь есть пропитанный гордостью, и, возможно, даже благородством «Тупиковый вариант», ироничный рассказ «В Потерянных землях» и своеобразная горько-сладкая волшебная сказка «Ледяной дракон». В общем, впечатляющий набор историй. Всякий, кто приобретет эту книгу получит полноценную отдачу.
Любая история – это, прежде всего, суждение о реальности. В самых лучших из них подобные суждения достигаются путем объединения мыслей и чувств. Например, проблема беспокойства о ценностях перед лицом индивидуального исчезновения или всеобщей энтропии является одной из высоких тем как в философии, так и в литературе. Справиться с такой задачей, а не просто развлечь читателя – значит выйти за пределы художественной литературы. Всегда кажется, что существует множество способов подачи Ценностей. Есть писатели, готовые работать с такой неприятной темой, как смерть. И, может быть, именно эта готовность отличает писателя от халтурщика. Вы только взгляните на финальный разговор Клерономаса и Cирин Эш в «Стеклянном цветке». Это смертельная, леденящая пикировка философских позиций. Здесь Джордж нашел отличный способ соединить свои мысли и чувства. Чтение таких вещей – это необычный опыт. За этими несколькими страницами стоят годы жизни человека, чувствительного к силам созидания и разрушения, года сравнений и размышлений над подобными суждениями. Конечно, полезно иметь стиль поэта и слух драматурга. Но я говорю об идеях, чистых суждения о реальности и их переводе в формат художественной литературы. Джордж не отказывается от высоких суждений и доводит свои работы до глубинной честности, и именно это отличает его от посредственных писателей.
Я остановлюсь, потому что это предисловие, а не диссертация и еще потому, что если я продолжу говорить в том же духе, вы можете подумать, что Джордж зануден и скучен. На самом деле он приятный и обаятельный человек. Я мог бы сменить тему и сказать, что Джордж – нежная душа, любитель кошек, шляп, хорошей еды и напитков, музыки и компании друзей, что он живет в славном доме, полном книг и наград, и кажется одним из тех людей, у кого совсем нет врагов. Я мог бы сказать так, зная его как учителя, писателя, редактора, критика, вдохновителя и интерпретатора, и я не перестаю поражаться тонкостью его восприятия всех аспектов письма. Я также мог бы пренебречь своим ранним высказыванием об экстраполяции и сделать ряд ярких прогнозов о его блестящей карьере.   
Однако, думаю, я обязан подчеркнуть, что говорю предвзято. Ведь он мой друг и я опускаю множество хороших вещей, которые я мог бы рассказать о нем чтобы хоть как-то сбалансировать ситуацию.

Роджер Желязны
1987 год

Ссылка на оригинал: http://zelazny-ru.livejournal.com/51052.html


[1] Экстраполяция – метод научного исследования и прогнозирования событий, состоящий в распространении выводов, полученных из наблюдения над одной частью явления, на другую его часть. - здесь и далее прим. пер.
[2] "The Last Super Bowl" в оригиналеНа русский язык не переводилось.  Супербоул - название финальной части игры в американском футболе.

- Дж. Мартин - Remembering Roger - "Князь Света" -

Он был поэтом от начала и до конца, всегда. Его слова пели.

Он был рассказчиком, которому нет равных. Миры, которые он создавал, были самыми красочными, самыми экзотическими и самыми запоминающимися мирами из всех, которые когда-либо появлялись в нашем жанре.

Но больше всего я буду помнить его героев. Корвин из Амбера и его беспокойные братья и сестры. Чарльз Рендер, Мастер Снов. Так и не выучивший алгебру Кройд Кренсон, Спящий. Фред Кэссиди – любитель взбираться на крыши. Конрад. Дилвиш Проклятый. Фрэнк Сандау. Билли Черный Конь, Певец. Джек из Тени. Джерри Дарк [1]. Чёрт Таннер. Снафф.

И Сэм. Он – особенно. «Его последователи звали его Махасаматман и утверждали, что он бог. Он, однако, предпочитал опускать громкие Маха- и -атман и звал себя просто - Сэм. Никогда не провозглашал он себя богом. С другой стороны, и не отказывался от этого» [2].

«Князь Света» был первым произведением Желязны, которое я прочитал. Тогда я учился в колледже и был заядлым читателем, мечтающим когда-нибудь начать писать. Я был вскормлен Андре Нортоном, сточил зубы на Хайнлайне, выжил в старшей школе благодаря Лавкрафту, Айзеку Азимову, «Доку» Теодора Смита и Дж. Толкину. Я читал «Эйс» и состоял в Клубе Научной Фантастики, но мне не попадались такие журналы. Я никогда не слышал об этом парне – Желязны. Но когда я прочитал эти слова первый раз, меня прошиб озноб, и я почувствовал, что НФ больше никогда не будет прежней. Не теперь. Как и немногие до него, Роджер оставил след в этом жанре.

Он оставил след и в моей жизни. После «Князя Света» я читал каждое его слово, которое мне только удавалось доставать. «Тот, кто не имеет формы», «…И зовите меня Конрад», «Роза для Экклезиаста», «Остров мёртвых», «Двери лица его, фонари его губ», «Создания Света, Создания Тьмы» и все остальное. Я знал, что нашёл отличного писателя в этом парне со странным, незабываемым именем. Я и мечтать не мог, что, года спустя, я найду в нём ещё и отличного друга.

Несколько раз я встречал Роджера в середине 70х; на писательском семинаре в Блумингтоне (штат Индиана), на конференциях в Вичите и Эль-Пасо, на банкете в честь премии Небьюла. К тому времени я уже продал кое-что из своего. Я был удивлён и взволнован, когда узнал о том, что Роджер знаком с моими работами. На первый взгляд это был скромный, неизменно доброжелательный человек, зачастую забавный, но тихий. Я не могу сказать, что хорошо его знал… не могу, вплоть до 1979 года, когда я переехал в Санта-Фе, сразу после развода, почти сломленный и совершенно одинокий.

Роджер был единственным человеком в городе, которого я знал, да и то не очень хорошо. Мы встречались на конференциях и были коллегами, но глядя на то, как он относcя ко мне, вы бы подумали, что мы близкие друзья уже в течении многих лет. Он подбадривал меня в самые тяжелые месяцы моей жизни. Мы разделяли завтраки и обеды и постоянно разговаривали о писательстве. Он возил меня в Альбукерке, на ежемесячный званый обед для писателей, проводившийся по первым пятницам. Когда местный магазинчик попросил его устроить вечер раздачи автографов, он позаботился о том, чтобы меня тоже пригласили. Он брал меня с собой на вечеринки и дегустации вина, даже приглашал отпраздновать День Благодарения и Рождество вместе со своей семьей. Если я улетал на конференцию, он был готов проехать через весь город чтобы забрать мою почту или полить мой цветок. И, когда мои денежные запасы были на исходе в конце первого года в Санта-Фе, он предложил мне кредит пока я не закончу «Грёзы Февра».    

Это касается не только меня. Он делал всё что мог для других, и даже больше. Роджер был самым добрым и самым щедрым человеком из всех, кого я когда-либо знал. Он был замечательным собеседником – обычно тихим, но всегда интересным. Иногда казалось, что он читал каждую книгу, когда бы то ни было вышедшую в печать. Он знал что-нибудь о чём угодно и всё о некоторых вещах, но никогда не использовал свои знания для того, чтобы похвастаться или произвести впечатление. В эпоху, когда каждый называл себя специалистом, Роджер был последним Человеком Ренессанса, увлеченным миром и всем, что в нём есть, способным с одинаковым энтузиазмом и компетентностью говорить о Прусте и Доке Сэвидже.

Люди, которые были знакомы с ним только издали, иногда видели его человеком серьезным, мрачным и горделивым, даже не представляя, каким забавным он может быть. Те, кто слышал Речь Цыпленка в Бубониконе, никогда ее не забудут. Фанаты «Диких Карт» до сих пор с улыбкой вспоминают Кройда и его спутника. В последний год жизни Джейн Линскольд познакомила его с ролевыми играми, и Роджер пристрастился к этому новому занятию с мальчишеским восторгом, озорством и неиссякаемой изобретательностью. Я всегда буду дорожить воспоминаниями о его персонажах, пусть лишь немногим из нас посчастливилось встретить их. Его китайский воин-поэт, громогласно декламирующий плохие стихи во время прогулки по бесконечно грязной дороге. Капитан космического корабля, увлеченно поясняющий эволюцию и этику сбитому с толку пришельцу. И Оклахомский нефтяник, жующий табак и обменивающийся шутками с космическими пришельцами и мушкетерами.  

Несколько месяцев назад, когда Говард Уолдроп проезжал через Санта-Фе, я устроил вечеринку. Говард сидел на полу, а Роджер читал только-только написанную им музыкальную комедию о Смерти и его крестнике. Слегка фальшивя, Роджер спел все части… ладно, может быть фальшивил он больше, чем слегка. Один за другим другие гости стали потягиваться поближе чтобы послушать, как он поет и читает… пока вся компания не собралась у его ног. Под конец улыбались буквально все.

Уже тогда он сражался со Смертью. Хотя и знала об этом только Джейн. И это было очень в духе Роджера: держать свою боль при себе, превращать страх в искусство, слабость и смерть – в песню, в историю и в комнату, наполненную улыбками.

«Но взгляни вокруг себя..., – писал он в «Князе Света» – Всегда, везде и всюду – Смерть и Свет, они растут и убывают, спешат и ждут; они внутри и снаружи Грезы Безымянного, каковая – мир; и выжигают они в сансаре слова, чтобы создать, быть может, нечто дивно прекрасное» [3].
  
Джордж Р. Р. Мартин
Июнь 1995 года

Ссылка на оригинал: http://www.georgerrmartin.com/about-george/friends/in-memoriam-roger-zelazny/


[1] «Джарри Дарк» в переводе В.И. Баканова. Персонаж рассказа «Ключи к декабрю»
[2]  Цит. по переводу В. Лапицкого
[3] Цит. по переводу В. Лапицкого

пятница, 13 мая 2016 г.

- Кристовер С. Ковач - "Хроники Амбера": о том, как все начиналось -


отрывок из II части биографии Р. Желязны "...И зовите меня Роджер" от Кристовера Ковача


- 1967 -

 «Девять Принцев Амбера»




В январе 1967 года Роджер и Джуди Желязны переехали в Балтимор, в дом на Вэстиллс-роуд. В июне его на год (1967 - 68) приняли на должность секретаря в SFWA, а в июле он был выбран в качестве редактора рассказов, номинированных на премию Небьюла. Он закончил «Князя Света» на год раньше, чем планировал. Многие сочли этот роман лучшей его работой, хотя он даже не был опубликован. Обеспокоенный изменением темпа, он решил написать что-то совершенно другое: «Девять Принцев Амбера». Он планировал эту книгу как начало трилогии (две другие должны были называться «Ружья Авалона» и «ВладениХаоса»). 13 февраля, в своем письме к редактору Ларри Ашмиду, он писал, что закончил «Девять Принцев Амбера» в первую неделю февраля [56]. Он отметил, что «кажется, фанаты уже полны энтузиазма – судя по первым чтениям» [56]. Шутя, но удивительно точно он предсказал: «Это закончится как-нибудь захватывающе. Но вспомните что произошло с «Принцессой Марса»» [56]. «Принцесса Марса» - это первый знаменитый роман серии «Барсума» Э. Р. Берроуза.


Желязны повторил свой ранний опыт: начинать роман не зная, как он закончится. Когда Корвин проснулся в госпитале в самом начале рассказа, даже его автор не знал, где он находится. «Я не планирован «Девять Принцев Амбера» заранее. Я не был точно уверен, в какой именно ситуации окажется Корвин и куда он направится после того, как очнется в госпитале. Это был хороший трюк: узнавать ответы вместе с читателем. Всегда интересно раскрывать свою идентичность. Я думал, что история должна просто возникнуть в моей голове, и просто сидел в засаде и ждал, что произойдет дальше» [57]. Завершен был только первый роман из серии: в 1968 году он признался редактору «Даблдэй» Марку Хэфэлу: «Оберон не умер, и я еще не уверен относительно того, будет ли Корвин когда-нибудь царствовать в Амбере – думаю, он может свернуть с этого пути. Если так произойдет, то он обнаружит, что это очень трудная работа» [58]. В том же самом письме он обозначил, что для той истории, которую он планировал, как трилогию, может понадобиться шесть романов.
Некоторых читателей может удивить утверждение, что Желязны не знал, чем закончится вся история, ведь Корвин говорит своему слушателю: «…и даже сейчас, когда я стою, созерцая Двор Хаоса, и рассказываю эту историю единственному человеку, который ее слушает, с тем, что бы он повторил ее, если захочет». Это заявление в «Девяти Принцах Амбера» предполагает существование общего замысла, иначе, зачем Корвину говорить это в первом романе? Но Желязны понятия не имел, как закончится роман, или кому Корвин мог говорить те слова. Позже он объяснил, что просто почувствовал, что в тот момент Корвин должен это  сказать [59]. Ситуация проясняется только к концу пятой книги – «Владения Хаоса», когда  Желязны осознал, кем именно мог быть тот слушатель: это Мерлин, сын Корвина и Дары.

Знаменательно, что Желязны завершил «Девять Принцев Амбера» в феврале 1967 года. Фанаты и критики давно подозревали, что Желязны по чисто коммерческим причинам начал серию об Амбере после того, как стал профессиональным писателем. Тем не менее, он удачно завершил «Девять принцев Амбера» и даже начал писать продолжение («Ружья Авалона») до того, как «Князь Света» был опубликован. Серия разрослась в десять романов и стала бестселлером, работой, за которую он получил наибольшее признание и хороший доход. Также следует отметить, что его, может быть, лучший роман («Князь Света») и первый роман его самой коммерчески успешной работы («Девять Принцев Амбера») были завершены одновременно в 1966-67 году.
 Несмотря на то, что он не признавал этого даже спустя много лет [60'61], «Девятью Принцами Амбера» он сильно обязан одному из своих самых любимых романов – «Темному Миру» Герни Каттнера. В работе Каттнера рассказчику не дают покоя воспоминания о мире, который он не вполне может вспомнить. С другой стороны, во время написания «Девяти Принцев Амбера» Желязны интересовался серией Лоренс Даррел «Александрийский квартет», где автор в четырех романах описывает одну и ту же историю с разных точек зрения. Изначально он планировал написать каждую книгу об Амбере с точки зрения отдельного персонажа, сосредоточив все вокруг автомобильной аварии как ключевой загадки – но он отказался от этой идеи потому, что образ Корвина все больше и больше завлекал его [62].

Желязны признал, что при написании «Девяти Принцев Амбера» он обдумывал и «Многоярусный мир» Филиппа Хосе Фармера: «Да-да, они [романы Фармера] также сыграли свою роль!.. Одна из вещей, произошедших со мной во время чтения «Многоярусного мира» - мне понравилось, что Фармер использовал образ практически бессмертных Властителей, которые испытывали друг друга. Я думал тогда, что такие семейные отношения интересно исследовать. Вот почему я посвятил одну из Амберских книг Филу Фармеру – я говорил ему об этом – и, возможно, поэтому он посвятил один из романов «Многоярусного мира» мне. Связь существует, но я пытался не повторять за ним» [63]. В иносказательном виде он посвятил Фармеру «Знак Единорога», упомянув двух героев «Многоярусного мира» и их демиурга (создателя): «Для Ядавина и его Демиурга, не забывшего Кикаху». Первые два романа серии Фармера, «Создатель Вселенных» (1965) и «Врата Творения» (1966) появились до того, как Желязны начал писать «Девять Принцев Амбера». «Я читал «Многоярусный мир» до того, как начал работу над «Девятью Принцами Амбера». В то время я решил однажды написать что-нибудь с участием большого семейства практически бессмертных людей, которые не очень хорошо ладили бы друг с другом» [65]. «Да, я признаю, что моя серия про Амбер многим обязана «Многоярусному Миру» Фила и спорам бессметных Владык» [66].
После чтения третьей повести серии «Многоярусный мир» – «Частный космос» (1968) Желязны написал «Письмо фаната Филипу Х. Фармеру» [67]. В этом письме он назвал две основные причины того, почему «Многоярусный мир» произвел на него такое сильное впечатление. Первая: «Меня очаровала концепция физического бессмертия, сопровождающих его трудностей и преимуществ. Эта тема проходит сквозь книги как полированная нить сквозь медную проволоку». Вторая: «Концепт карманных вселенных – совершенно отличный, по моему разумению, от понятия параллельных миров: идея вселенных, созданных специально для того, чтобы служить могущественным и умным существам – единственна в своем роде» [67]. В Амберскую серию включены оба этих аспекта.
Желязны также признал, что на Амберскую серию оказала влияние кельтская мифология и легенды о Короле Артуре, особенно книга Джесси Л. Уэстона «От ритуала к роману» (1921). Книга Уэстона представляет собой академическое исследование христианских и языческих корней легенды о Короле Артуре, мифов о Вестлэнде и Святом Граале. В кельтском мифе о Вестлэнде бесплодие земли связывается с проклятием, которое герой должен преодолеть. Проклятие Корвина помогает навлечь неприятности на Амбер и провести Черную Дорогу. «Что касается книги Уэстона, этих мифов и легенд – они уже довольно давно занимают меня. У меня не было даже намерения сочетать эти темы, мотивы и идеи с темой конфликта в семье. Это подсказали мне книги Фармера» [65].

Он начал писать роман зная не больше, чем Корвин в состоянии амнезии. Когда все изменилось – неизвестно. Большинство сюжетных находок он придумал по ходу развития событий. Сначала Козыри были введены для того, чтобы описать всех персонажей сразу и дать возможность читателю вернуться на пару страниц назад и снова посмотреть, кто есть кто. Но позже он осознал, что Козыри могут служить для коммуникации, еще позже – что их можно использовать и как средство передвижения [65'68]. Идею путешествий сквозь Отражения подсказал ему его собственный опыт прогулок по незнакомым местностям. «Отчасти, эта идея захватила меня еще до того, как я начал писать серию. Однажды, гуляя по улице в Балтиморе, я повернул за угол, и обнаружил улицу совсем другого вида: все дома, все вокруг, было другим. Я прошел до следующего угла, и как только я повернул, солнце скрылось за тучу. Это был настоящий погожий солнечный день, и вдруг улица стала серой, и я подумал, что будет дождь. Я снова свернул за угол (просто гулял, чтобы убить время) и оказался на сельской дороге! Еще несколько поворотов назад я стоял на торговой улице в городе. Это отложилось у меня в памяти. Я подумал, что в этом есть нечто, что я мог бы использовать в каком-нибудь рассказе. Вскоре после этого я начал «Девять принцев Амбера»» [69].

Он прочитал «Девять принцев Амбера» на съезде «Маркон II», где он присутствовал как почетный гость. Съезд проходил 8-9 апреля в Толедо, в 1967 году: «Я написал этот роман в январе. Надеюсь, он станет первым в серии из трех, возможно, даже четырех книг. Это параллельные миры из разряда «меч и колдовство», и, (опять-таки, может и нет) я могу передумать в отношении и того, и другого» [7].


[...]


Несмотря на первоначальный энтузиазм и пророческой замечание о «Принцессе Марса» Желязны  не очень высоко оценивал «Девять Принцев». Машинистка закончила набор рукописи спустя год после сдачи романа в печать редакции «Даблдэй» [75]. Книгу захотел купить Терри Карр для спецальной серии НФ в «Эйс» [76].

понедельник, 4 мая 2015 г.

- Кристофер С. Ковач - "...И зовите меня Роджер" - литературная жизнь Роджера Желязны - (часть I) -

Кто такой Роджер Желязны? Как он, появившись в фантастике в начале 60-х, так быстро достигает признания? Что на него повлияло? Чем он жил? Как и когда он написал свои самые запоминающиеся истории?


Это собрание интервью, эссе и переписки со всей его литературной жизни. В рассказ, насколько возможно, вплетены его собственные слова. В послесловиях рассказов и поэм он раскрывается как мастер короткого жанра.

Эта монография концентрирует внимание на его жизни, романах и отношении к творчеству.


_________________

"...И зовите меня Роджер" - отсылка к его роману "...И зовите меня Конрад" (прим. пер.)

- 1937–1961 - Года становления

Опускание кузнечного молота создает град искр, ярких и огненных кусочков железа [1], которые разлетаются от удара. Эта польская фамилия, унаследованная Роджером Джозефом  Желязны, произносится необычно и неправильно. Именно она обеспечила ему последнее место в классном журнале, и, намного позднее, на библиотечных полках. Так же, как эти железные искры, он внезапно появился как часть «Новой волны» в фантастике 1960-х.

Желязны родился в Юклиде, Огайо, в пригороде Кливленда, единственным ребенком ирландской американки Жозефины Флоры Свит и поляка Джорджа Франка Желязны. В ранних интервью своим родным городом он называет Кливленд; но в официальной биографии «Кто есть Кто» объявляется, что он из Юклида, что подтверждает и его сын [1]. Он родился дома, (что не было редкостью в 1937-ом), -  очень трудные роды объясняют, почему у него не было братьев и сестер [2].
Семья Желязны жила в восточной части города, на улице 250-тилетия в Юклиде. Рядом были большие озера, необработанные поля и лес, где он любил гулять. Как он рассказывал: «Я вырос в Юклиде, Огайо, - неплохой маленький городок, - близ озера Эри. Я любил озера, я любил библиотеки, я любил Юклидский Пляжный Парк – который, увы, закрыли в 1969-м, - огромный парк развлечений, с ужасающими горками и прекрасными каруселями… Любил кататься на велосипеде, гулять и разговаривать – о научной фантастике или о чем-угодно другом – с моим другом Карлом Йоком; шоколадные молочные напитки (они стоили 250<f тогда) от Moss Drunk и Danishes, и маленькую пекарню, рядом с Moss. Мы обязательно посещали Прибрежный Театр. Где-то за 10 центов в неделю мы несчетное количество раз смотрели субботние дневные спектакли, и, кто знает сколько раз, - вечерние представления в среду. Вот черт, я даже помню несколько сюжетов».
«Наполненный всем этим, я читал и писал, жег осенние листья – никогда не забуду их аромат – стриг лужайки летом – и точно так же – выбрасывал мусор и снег зимой; играл с черной  собакой Тэрри, которая жила у нас 16 лет. Я взял ее еще щенком. Мне нравится думать, что я много узнал о писательстве в те дни, и это сделало более легким мой дальнейший путь» [3].

Он посещал Начальную Школу «Ноубл» с 1943 по 49 год, Среднюю Школу с 1952-го, и Старшую Школу Юклида с 1955-го. Карл Йок был его хорошим другом все это время. Позже он написал немало критических и биографических работ о  Желязны.
Первый раз они встретились в Начальной Школе, где учились в параллельных классах. Однако в дальнейшем место Желязны всегда находилось прямо позади Йока. Оба были заядлыми читателями, и быстро опередили одноклассников. У них были общие интересы и чаще всего они читали одни и те же книги. Постепенно они стали близкими и неразлучными друзьями [4, 5].
Йок впоследствии описывает Желязны как «яркого, но непокорного ученика», и даже сам Желязны признается, что не любил формальных аудиторных занятий. В 9-ом классе он демонстрировал нахальное и нетерпимое отношение к власти Мистера Вильсона, учителя истории, который однажды наказал его за прерывание очередной лекции драматическим чиханием. Он приказал ему написать эссе на 500 слов о ночной битве Монтора и Мэримака и представить его в классе. И он представил, в дерзком спектакле, который начинался словами: «Монтор первым заметил Мэримака, и выстрелил: банд, банд, банд…». Где-то в середине у Мэримака появился шанс выстрелить в ответ. Но юмористическое представление Желязны закончилось преждевременно. Директор усилил его наказание: теперь ему следовало написать и представить классу эссе в 1000 слов. В этот раз он закончил трезво и должным образом, несмотря на злобное хихиканье одноклассников, которое было слышно на протяжении всего рассказа. С помощью Йока он отомстил Мистеру Вильсону по окончании 9-го класса, запечатав за его столом две протухших рыбы. Как рассказывает Йок: «Роджер собирал их и хранил во дворе до тех пор, пока не смог принести их в школу и открутить крышку стола» [5]. Хотя в оригинальном рассказе Йока эти события имели место, в своем предисловии к этой книге он описывает месть как возможную, но так и не свершившуюся. Взрослый Желязны поддерживает репутацию человека любящего юмор, розыгрыши и шутки.
Йок рассказывает, что Желязны был «очень ярким, очень любознательным и не спортивным учеником в старшей школе. К тому же, он был слишком зрелым. Он был очень неуклюжим и неловким в движениях, но скоро это перерос» [7]. Желязны преодолел эту неуклюжесть, занимаясь танцами, фехтованием, каратэ и многими другими боевыми искусствами, что проявилось в способностях его персонажей. Танцы и боевые искусства продолжают очаровывать его, как способ создания структуры из хаоса, искусства из движения.




[1] - с польского фамилия «Желязны» (от польск. «żelazo») переводится как «железо» (прим. пер.)